(no subject)
Nov. 8th, 2006 12:32 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posadnikНасколько я помню, размещенный когда-то на бардсре текст умре при давнем падении сервера вместе с базой данных...
ШАМАНСКИЙ БУБЕН
Попытка вернуться к истокам
(UPD - мммммать, что у меня сегодня с тэгами....)
ШАМАНСКИЙ БУБЕН
Попытка вернуться к истокам
(UPD - мммммать, что у меня сегодня с тэгами....)
Когда летят тормоза, призрак сумасшествия скалит полупрозрачные зубы и все летит и рассыпается, приходит тихий незаметный старичок и начинает свои топчущиеся на месте причитания. Его слог прост и безыскусен, его ритм не имеет изысков, как «Степь да степь кругом…». Он утишает волны безумия, его шаманский бубен несет спасительный транс, ломающий рваный ритм спешки. Торопиться некуда, правда? Мы подождем. Если не успеем в этой жизни, дойдем в следующей. Это все не важно. А важно — что облака плывут и не падают, а на море-окияне, на острове Буяне… ритм зализывает волны, и шторм утихает, а небо брызгает первыми звездами и уходит спать, оставляя темноту. Такая работа, рвать дурной ритм.
Поэзия плохо воспринимается без ритма, ритм — ее суть, он старше рифмы. Поэзией когда-то пытались лечить, как музыкой. Поэзией пытались калечить, творя нид или проклятие. Ирландские филиды могли зачаровать своей поэзией или погубить, Орфей тоже наверняка умел не только излечивать своей кифарой. Ритм нас губит, ритм нас лечит. Мы больны, позовите доктора.
Доктор придет, и его слово вылижет наши язвы мягким и слегка шершавым шаманским ритмом, песня очистит душу. Мы устали от жизни вдогонку, от мелкого частого дыхания большого города. Мы будем выздоравливать. Выздоравливать, не подставляя горло предательским сквознякам, не зря чем севернее, тем меньше в языках гласных, требующих широко открытого рта, одни ого и эге. Рот не распахнут – не выдует душу, не выпустит, не испортит. Мы об этом не задумывались, крича и распевая на площадях, и все, что можно, ветер уже увидел — по самые гланды, господа, по самые гланды. Какое уж тут здоровье. Только и остается — лечиться, поменьше открывать рот и бубнить себе под ноги исцеляющие тамтамы и речитативы. Как жаль, что время не повернуть вспять, после всех самоубийственных ритмических пластаний символистов и футуристов — женские рифмы Блока, с гегемонией гласных, звучат приговором России, ее проклятием.
Пускай поманит и обманет,
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота отуманит
Твои небесные черты
— вот уж действительно, отуманила так отуманила. План нарисован, а исполнить намеченное в нем — как паровоз по рельсам провести.
А ты все та же — лес да поле,
Да плат узорный до бровей.
И тишина, как после Кашпировского. Глаза внимают, уши ждут откровений, тело застыло в повиновении. Вокализ безмолвной толпы, сквозь которую прорастает грядущий Электорат. Но был один, который, сам удивляясь каждой строчке, рубил на части ленивые волны безволия. Ритм строился ступенями из воды на сушу, и разумный мог пройти, не обманувшись масками.
Я резко смазал карту будня,
Плеснувши краску из стакана.
Я показал на блюдце студня
Косые скулы океана.
Взял! И его кулаки, мощные как его голос, рубили мировой эфир, пока он не рассыпался правильными кирпичами окон РОСТА. Хорошо ли это было? Неизвестно. Хотя, когда вся полусгнившая империя все же осыпалась, для бывших жителей деревень, в жизни не видавших даже дощатого нужника, кто-то должен был объяснить –
Воду оную
Пей только кипяченую.
Жаль его, выходца из шаманских астралов, положившего всю жизнь на политпросвет и наглядную агитацию. Стерся шершавый его язык.
Но был еще один, бивший в бубен совершенно такой же, да танец выходил другой.
Озверевшая от поражений на фронте питерская толпа вешала афишки: «По-немецки говорить воспрещается». Тыловики бунтовали, народ роптал. И лишь этот нескладный долговязый шаман — где ему камлать в полную силу, когда тут проблема сдвинуть ногу или руку, когда еще эта верста коломенская придет в движение — бубнил, еле слышно тормоша бубен:
Жил-да был крокодил,
Он по Невскому ходил,
Папиросы курил,
По-турецки говорил,
Крокодил, крокодил, крокодилович.
Его не слышали десятилетиями, а он повторял:
Приходила к мухе
Бабушка пчела,
Мухе-цокотухе
Меду принесла.
Он сам не знал своей силы, считал себя детским поэтом и предлагал учитывать важность чеканного ритма для детей. Никогда. Его ритмы утихомиривали взрослых, закладываясь с пеленок. Ритм, ритм, ритм. Сон разглаживался, кошмары отступали, и до старости оставалось восхищение мастерской работой, которая, как хвост собакой, виляла сбитым размером последних строк. Мастерская работа. Заклинание мэтра, с замковой строкой несокрушимой силы.
Да будет мне, молодцу, крепь-оборона
От стрелы татарской,
От сабли вострой,
От копья ногайского,
От худого словца,
От лихого молодца
Да от кулачного бойца.
Ключ-замок.
Мое слово твердо.
—
Вот потом была забота
За луной нырять в болото
И гвоздями к небесам
прикола-
чи-
вать.
Он охранял наши сны, где вопрос «почему» невозможен, и поток сознания гонит перед собой пену и солнечные блики —
Ехали медведи на велосипеде,
А за ними кот, задом наперед.
А за ним комарики на воздушном шарике,
А за ними раки на хромой собаке.
Только из снов мы помним, что такое по-настоящему испугаться. Пан не разбирает, что сделать причиной беспорядочного бегства, кривое дерево или жидконогую козявочку. Подлинный кошмар всегда бесформен, и кенгуру приходит слишком поздно, когда уже успеваешь проснуться от собственного полузадушенного вопля. Лишь запульсировавший вдалеке бубен успевает принести облегчение, пока гроза не грянула, и сидящий глубоко внутри нас ребенок только начинает надуваться и пыжиться перед плачем.
Взял и клюнул таракана,
Вот и нету великана,
Поделом великану досталося,
И усов от него не осталося.
Замковая строка заговора оставляет чудовище по ту сторону сна, и мы уже не увидим, как оно медленно тает, до нового погружения за грань. А шаман нескладной походкой коломенской версты уйдет следом за ним,
и придет уже к нашим детям.
Поэзия плохо воспринимается без ритма, ритм — ее суть, он старше рифмы. Поэзией когда-то пытались лечить, как музыкой. Поэзией пытались калечить, творя нид или проклятие. Ирландские филиды могли зачаровать своей поэзией или погубить, Орфей тоже наверняка умел не только излечивать своей кифарой. Ритм нас губит, ритм нас лечит. Мы больны, позовите доктора.
Доктор придет, и его слово вылижет наши язвы мягким и слегка шершавым шаманским ритмом, песня очистит душу. Мы устали от жизни вдогонку, от мелкого частого дыхания большого города. Мы будем выздоравливать. Выздоравливать, не подставляя горло предательским сквознякам, не зря чем севернее, тем меньше в языках гласных, требующих широко открытого рта, одни ого и эге. Рот не распахнут – не выдует душу, не выпустит, не испортит. Мы об этом не задумывались, крича и распевая на площадях, и все, что можно, ветер уже увидел — по самые гланды, господа, по самые гланды. Какое уж тут здоровье. Только и остается — лечиться, поменьше открывать рот и бубнить себе под ноги исцеляющие тамтамы и речитативы. Как жаль, что время не повернуть вспять, после всех самоубийственных ритмических пластаний символистов и футуристов — женские рифмы Блока, с гегемонией гласных, звучат приговором России, ее проклятием.
Пускай поманит и обманет,
Не пропадешь, не сгинешь ты,
И лишь забота отуманит
Твои небесные черты
— вот уж действительно, отуманила так отуманила. План нарисован, а исполнить намеченное в нем — как паровоз по рельсам провести.
А ты все та же — лес да поле,
Да плат узорный до бровей.
И тишина, как после Кашпировского. Глаза внимают, уши ждут откровений, тело застыло в повиновении. Вокализ безмолвной толпы, сквозь которую прорастает грядущий Электорат. Но был один, который, сам удивляясь каждой строчке, рубил на части ленивые волны безволия. Ритм строился ступенями из воды на сушу, и разумный мог пройти, не обманувшись масками.
Я резко смазал карту будня,
Плеснувши краску из стакана.
Я показал на блюдце студня
Косые скулы океана.
Взял! И его кулаки, мощные как его голос, рубили мировой эфир, пока он не рассыпался правильными кирпичами окон РОСТА. Хорошо ли это было? Неизвестно. Хотя, когда вся полусгнившая империя все же осыпалась, для бывших жителей деревень, в жизни не видавших даже дощатого нужника, кто-то должен был объяснить –
Воду оную
Пей только кипяченую.
Жаль его, выходца из шаманских астралов, положившего всю жизнь на политпросвет и наглядную агитацию. Стерся шершавый его язык.
Но был еще один, бивший в бубен совершенно такой же, да танец выходил другой.
Озверевшая от поражений на фронте питерская толпа вешала афишки: «По-немецки говорить воспрещается». Тыловики бунтовали, народ роптал. И лишь этот нескладный долговязый шаман — где ему камлать в полную силу, когда тут проблема сдвинуть ногу или руку, когда еще эта верста коломенская придет в движение — бубнил, еле слышно тормоша бубен:
Жил-да был крокодил,
Он по Невскому ходил,
Папиросы курил,
По-турецки говорил,
Крокодил, крокодил, крокодилович.
Его не слышали десятилетиями, а он повторял:
Приходила к мухе
Бабушка пчела,
Мухе-цокотухе
Меду принесла.
Он сам не знал своей силы, считал себя детским поэтом и предлагал учитывать важность чеканного ритма для детей. Никогда. Его ритмы утихомиривали взрослых, закладываясь с пеленок. Ритм, ритм, ритм. Сон разглаживался, кошмары отступали, и до старости оставалось восхищение мастерской работой, которая, как хвост собакой, виляла сбитым размером последних строк. Мастерская работа. Заклинание мэтра, с замковой строкой несокрушимой силы.
Да будет мне, молодцу, крепь-оборона
От стрелы татарской,
От сабли вострой,
От копья ногайского,
От худого словца,
От лихого молодца
Да от кулачного бойца.
Ключ-замок.
Мое слово твердо.
—
Вот потом была забота
За луной нырять в болото
И гвоздями к небесам
прикола-
чи-
вать.
Он охранял наши сны, где вопрос «почему» невозможен, и поток сознания гонит перед собой пену и солнечные блики —
Ехали медведи на велосипеде,
А за ними кот, задом наперед.
А за ним комарики на воздушном шарике,
А за ними раки на хромой собаке.
Только из снов мы помним, что такое по-настоящему испугаться. Пан не разбирает, что сделать причиной беспорядочного бегства, кривое дерево или жидконогую козявочку. Подлинный кошмар всегда бесформен, и кенгуру приходит слишком поздно, когда уже успеваешь проснуться от собственного полузадушенного вопля. Лишь запульсировавший вдалеке бубен успевает принести облегчение, пока гроза не грянула, и сидящий глубоко внутри нас ребенок только начинает надуваться и пыжиться перед плачем.
Взял и клюнул таракана,
Вот и нету великана,
Поделом великану досталося,
И усов от него не осталося.
Замковая строка заговора оставляет чудовище по ту сторону сна, и мы уже не увидим, как оно медленно тает, до нового погружения за грань. А шаман нескладной походкой коломенской версты уйдет следом за ним,
и придет уже к нашим детям.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2006-11-08 06:05 pm (UTC)Ага, а также топор, что когда-то брал Сэр Бон...
no subject
Date: 2006-11-08 08:38 pm (UTC)ЗЗ.Ы. А ещё могу принести книжицу переслегина, в которой он собрал и обработал все свои приложения рыже-черной серии, то ешё веселье.