![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posadnikее перевод, если не считать самого начала с неуклюжей рифмой "Москвы-вы" (не потому что само созвучие неправильно, а потому что слово "вы" мимо ее же собственнного словаря) - почти идеален. Да, я тоже думал что меня устраивает перевод Гаспаровых - https://rustih.ru/redyard-kipling-stixi-o-trex-kotikolovax/ , но - нет. Про вора-американца у Оношкович лучше. Точнее получился образ.
И - да, я признаю, что у первых двух строк
Now this is the Law of the Muscovite, that he proves with shot and steel,
When ye come by his isles in the Smoky Sea ye must not take the seal,
еще ни у кого не родилось перевода такого чтобы "ах!!!", и the matkas seek the shore to drop their pups aland тоже пока уходит в потери при переводе - при том что Киплинг не зря пошел на ввод экзотизмов.
Но все равно, это волшебный перевод.
СТИХИ О ТРЕХ КОТИКОЛОВАХ
Перевод А. Оношкович-Яцыны
в далеких краях, в японской стране,
Где бумажные фонари
И судовые команды пьют
У Блэдстрит-Джо до зари,
В сумерках, когда морской бриз
Приносит из гавани чад
И Иокогамской бухты отлив
Спадает, буями бренча, -
В харчевне Киско Божьей росы
Повторяют, кружкой гремя,
Про скрытую битву у скрытых скал,
Когда "Балтик" от "Норзернлайт" бежал,
А "Штральзунд" дрался с двумя.
Подтвержденные пулей и сталью, таковы законы Москвы:
Котиков на Командорских трогать не смеете вы.
Там, где море меж отмелей бродит и шторм в непогоду лют,
Где песцов голубых разводят, - там голышиков матки ждут;
Когда матки котятся на берегу ежегодно весной, -
Секачи из моря выходят, ревя, толпа за толпой;
И как только сентябрьские штормы похоть их укротят,
В моря секачи уходят по скрытым тропам назад,
И темны лежат, и голы лежат, гнезда птиц, и дюны, и лед,
И, метелью томим, надо льдами зим сполох в ночи встает;
И Бог, обрывающий айсберги и в море ведущий лед,
Слышит, как плачет лисенок и ветер в снегу поет.
Но жены наши любят мех, есть деньги у них, и вот
Шхуны в морях, запретных для всех, рискуют из года в год.
Японцы, британцы издалека вцепились Медведю в бока,
Много их, но наглей других - воровская янки рука.
Курильскими водами "Норзернлайт" шел сквозь туман и мрак,
Неся на штирборте печную трубу и русский на фоке флаг.
("Балтик", "Штральзунд" и "Норзернлайт" - их ход крейсерам известен,
Одного поля ягода, воры, они ускользали вместе),
К песчаной косе "Норзернлайт" пришел, но "Балтик" был уже там,
Секачей глушила команда, и рев шел по берегам, -
Пятнадцать сотен шкур на песке, цельный мех, пушнинный стан;
Когда "Норзернлайт" в бухту вошел, вошел вместе с ним туман.
"Балтик", созвав своих людей, поспешил уйти от беды, -
С пушкою схожа печная труба, если смотреть сквозь дым,
(Грустнее, чем смерть, - потеряв корабль и груз, что был на борту,
Из-за контрабанды лечь во Владивостокском порту).
Как кролик в терновник ныряет, так нырнул он в туман морской,
И "Норзернлайт" шлюпки на берег шлет за добычею воровской.
Они не успели доставить груз, не приоткрыли люк,
Как белый призрак - крейсер вблизи они увидали вдруг.
На фоке флаг, и орудий по борту три или пять,
От соли белой была труба, но пара не видать.
Нет времени выбрать якорь, и, обрубив канат,
На гусиных крыльях "Норзернлайт" в море летит назад.
(Ибо таков закон Москвы, я худшую смерть предпочту
Труду на ртутных рудниках, где зубы крошатся во рту.)
Они отплыли всего на полмили, не слышен выстрелов гром,
Вдруг шкипер хлопнул себя по ляжке и погрозил кулаком.
"Блеф, нас на блеф поймали, - взревел он, - не будь я Том Холл,
Вора послали воров ловить, и вор нас всех обошел!
Клянусь орегонской снастью, твоим рангоутом, Мэн,
Что отнял нашу добычу бродяга Рубэн Пэн.
Шхуну разделал он ловко - бревна на борт, и черт ей не брат,
Но рубку "Штральзунда" запомнил я до твоих волнорезов, ад!
Мы с тобой в Балтиморе встречались, нас помнит бостонский мол,
Но худший твой день, Рубэн Пэн, это тот, когда ты сюда пришел.
Тот день, когда ты добычу взять хотел, дружок, задарма,
С трубой из простого брезента, с орудьями из дерьма.
Эй! Мчим скорей, сквозь туман морей, "Балтик" назад зовем,
В бухту вернемся и вступим в игру, на одного вдвоем!"
И вот сиреной, рогом, браконьерским зовом морей
Они "Балтик" открыли в тумане, в оснастке угрюмых рей,
Вслепую по водоворотам, вслепую ползли назад,
Пока услыхали - гик скрипит и цепи "Штральзунда" гремят.
Ничком меж шлюпок они легли, оружье под рукой,
И - "согласен мех делить, Рубэн Пэн, иль принимаешь бой?"
Оскалив зубы, смеялся Пэн, кривой обнажая нож:
"Есть! Шкура за шкуру и все, что есть, за жизнь свою даешь!
Но у меня шесть тысяч шкур, и Иеддо давно меня ждет,
Власть Божья и власть людская - до пятидесятых широт;
Так с миром идите в море, грузите трюмы вдвойне,
К вашим котикам буду добр - убью, сколько нужно мне".
Затворы защелкали в ответ, приклады стукнули враз,
Складка за складкой влажный туман скрывал все от вражьих глаз,
Складка за складкой, слезный туман кутал ярость плащом,
Винтовки у вантов в густой туман хлестали бледным огнем.
Били пули в обшивку и борт, щепки летели на ют
(Не дробью птичьей в морях добычу котиколовы бьют).
Свинцовый дым нависал тяжело, голубел у самых вод,
На "Балтике" три, на "Штральзунде" два списано было в расход.
В тумане таком руки не видать, человек в тумане - тюк,
Но, стон иль крик заслышав, они стреляли на звук.
Один имя Бога призывал, его проклинал другой,
Но ружейный залп и тем и другим вечный дарил покой.
А в перерыве, в тишине скрипел чуть слышно руль,
И каждый старался тише дышать, остерегаясь пуль;
Рука у курка, слух напряжен, злобой глаза налились,
И ноги расставлены широко, чтоб не качал бриз.
И все услыхали сквозь туман хрип у "Штральзунда" рей,
И все услыхали, как Рубэн Пэн плачет над смертью своей:
"Пройдут приливы Фенди Рейс, а я не пройду никогда
И не увижу следов на песке, когда спадет вода,
И тралеров я не увижу, сносимых с отмелей прочь,
Огней судов я не встречу, летящих по зунду в ночь.
О горе мне, горе, в пустынном море, в схватке я смерть нашел,
Но по законам людским и Божьим ты будешь висеть, Том Холл!"
У поручней стоя, Том Холл сказал: "Твое слово вот:
Власть Божья и людская власть - до пятидесятых широт.
Ступай, ступай живее в рай, предстанешь пред Богом гол,
Я буду добр к твоим вдовам, Руб, сколько б их ни нашел".
Вдруг с палубы "Штральзунда" грянул выстрел впотьмах,
И сквозь дым и шум пуля дум-дум ударила Тома в пах.
Хрипя, Том Холл свалился, за шкоты цепляясь, и вот:
"Руб, подожди, - он молвил, - нас дьявол вместе зовет.
Дьявол нас тянет в этот отлив, Поля охоты нас ждут,
И мы предстанем пред яростью Божьей, как голышики предстают.
Ребята, кладите винтовки, пулям довольно петь,
Отвоевали мы наши войны, дайте нам умереть.
Эй там, на корме, отставить! "Балтик", к отбою приказ!
Хоть все вы пойдете в пекло, но раньше пустите нас".
И не было слов, но густо и быстро в мглистый покой
По замасленным декам стучала кровь, мешаясь с росой,
И зыбь бросала шхуны, бортом о борт стуча,
Но в молчании все стояли, чувствуя смерть у плеча.
И Рубэн Пэн прохрипел: "Тлен, душит меня мгла,
Для того ль тридцать лет провел я в морях, чтоб смерть во мраке пришла?
Проклятье моей работе, уловкам, что всем по плечу!
Я смерть получил, где хлеб получал, но смерти слепой не хочу.
Проклятый туман! Ужель все ветра этот забыли путь,
Чтоб сдуть пелену с моей груди и дать мне вдаль взглянуть?"
Как рваный парус, белый туман, разодравшись, взлетел налегке,
И все увидали солнце в воде и котиков на песке.
Над бухтой мгла, и отмель шла навстречу стальным волнам,
И стояли, бледны на взлетах волны, команды по сторонам.
И там и тут лужи текут, радужны и красны,
И вверх и вниз золото гильз бренчит меж брусьев сосны,
И ветер трупы, как бревна, катал, глухой по палубам стук,
И каждый увидел при свете дня дело своих рук.
Легкий бриз над реями пел, полоскала парус вода,
Но у рулей никто не стоял, в дрейфе лежали суда.
И с хрипом Рубэн душу свою отдал соленой волне.
"Уже отошел? - спросил Том Холл. - Пора умирать и мне".
И были полны его глаза сном и предсмертной тоской,
Он бормотал, точно бредил в ночи, рану зажав рукой:
"О, не приносит с собой добра западный ветер морей.
Палубы мыть! Они слишком красны, - и прочь отсюда скорей!
"Балтик", "Штральзунд" и "Норзернлайт", честно делите мех,
Вас встретят флот и Толстый Мыс, но встретят они не всех.
Холл вел себя плохо на суше, морской презирал закон,
Ему надоели вахты, только спать теперь хочет он.
Он не будет ползать по морю, где он знал лишь горький труд,
Он уходит в Поля охоты, куда голыши идут.
На запад вам плыть, на юг вам плыть, за край туманной земли,
Японским девкам скажите, чтоб свечи за Тома жгли.
Но не бросайте его с ядром за борт в холодный вал,
На отмель несите его умирать, как Беринг умирал.
И рядом Рубэна Пэна - по правилам битва шла!
И оставьте нас побеседовать двух, сделавших столько зла..."
Малым вперед, как вел их лот, солнце в тумане все дни, -
Из мрака в мрак, на риск каждый шаг, шли, как Беринг, они.
И вел их свет ночных планет, карта северных звезд,
На норд-норд-вест, Западный Крест, за ним Близнецов мост.
Эти точки достаточно точно определяют путь,
В дни, когда маток на лежбище секачи ведут отдохнуть.
Айсбергов треск и китов плеск чуяли сквозь туман,
И котиков рев от берегов, слышный и в ураган,
И ярость ветров меж островов (ее там зовут "пургой"),
Где на север - остров Георгия, на запад - Павел Святой.
И здесь и там встречным судам привет слал пиратский флот,
Потому что шхуны в этих морях рискуют из года в год.
И в Иокогамском порту повторяют, кружкой гремя,
Про скрытую битву у скрытых скал,
Когда "Балтик" от "Норзернлайт" бежал,
А "Штральзунд" дрался с двумя.
А вообще, надо делать новые переводы. Гаспарян засветил маяк, перетряхнул старье теории стихосложения, давно пора браться за дело переводчикам поэзии. Если, конечно, глобал-крысы не съедят людей.
И - да, я признаю, что у первых двух строк
Now this is the Law of the Muscovite, that he proves with shot and steel,
When ye come by his isles in the Smoky Sea ye must not take the seal,
еще ни у кого не родилось перевода такого чтобы "ах!!!", и the matkas seek the shore to drop their pups aland тоже пока уходит в потери при переводе - при том что Киплинг не зря пошел на ввод экзотизмов.
Но все равно, это волшебный перевод.
СТИХИ О ТРЕХ КОТИКОЛОВАХ
Перевод А. Оношкович-Яцыны
в далеких краях, в японской стране,
Где бумажные фонари
И судовые команды пьют
У Блэдстрит-Джо до зари,
В сумерках, когда морской бриз
Приносит из гавани чад
И Иокогамской бухты отлив
Спадает, буями бренча, -
В харчевне Киско Божьей росы
Повторяют, кружкой гремя,
Про скрытую битву у скрытых скал,
Когда "Балтик" от "Норзернлайт" бежал,
А "Штральзунд" дрался с двумя.
Подтвержденные пулей и сталью, таковы законы Москвы:
Котиков на Командорских трогать не смеете вы.
Там, где море меж отмелей бродит и шторм в непогоду лют,
Где песцов голубых разводят, - там голышиков матки ждут;
Когда матки котятся на берегу ежегодно весной, -
Секачи из моря выходят, ревя, толпа за толпой;
И как только сентябрьские штормы похоть их укротят,
В моря секачи уходят по скрытым тропам назад,
И темны лежат, и голы лежат, гнезда птиц, и дюны, и лед,
И, метелью томим, надо льдами зим сполох в ночи встает;
И Бог, обрывающий айсберги и в море ведущий лед,
Слышит, как плачет лисенок и ветер в снегу поет.
Но жены наши любят мех, есть деньги у них, и вот
Шхуны в морях, запретных для всех, рискуют из года в год.
Японцы, британцы издалека вцепились Медведю в бока,
Много их, но наглей других - воровская янки рука.
Курильскими водами "Норзернлайт" шел сквозь туман и мрак,
Неся на штирборте печную трубу и русский на фоке флаг.
("Балтик", "Штральзунд" и "Норзернлайт" - их ход крейсерам известен,
Одного поля ягода, воры, они ускользали вместе),
К песчаной косе "Норзернлайт" пришел, но "Балтик" был уже там,
Секачей глушила команда, и рев шел по берегам, -
Пятнадцать сотен шкур на песке, цельный мех, пушнинный стан;
Когда "Норзернлайт" в бухту вошел, вошел вместе с ним туман.
"Балтик", созвав своих людей, поспешил уйти от беды, -
С пушкою схожа печная труба, если смотреть сквозь дым,
(Грустнее, чем смерть, - потеряв корабль и груз, что был на борту,
Из-за контрабанды лечь во Владивостокском порту).
Как кролик в терновник ныряет, так нырнул он в туман морской,
И "Норзернлайт" шлюпки на берег шлет за добычею воровской.
Они не успели доставить груз, не приоткрыли люк,
Как белый призрак - крейсер вблизи они увидали вдруг.
На фоке флаг, и орудий по борту три или пять,
От соли белой была труба, но пара не видать.
Нет времени выбрать якорь, и, обрубив канат,
На гусиных крыльях "Норзернлайт" в море летит назад.
(Ибо таков закон Москвы, я худшую смерть предпочту
Труду на ртутных рудниках, где зубы крошатся во рту.)
Они отплыли всего на полмили, не слышен выстрелов гром,
Вдруг шкипер хлопнул себя по ляжке и погрозил кулаком.
"Блеф, нас на блеф поймали, - взревел он, - не будь я Том Холл,
Вора послали воров ловить, и вор нас всех обошел!
Клянусь орегонской снастью, твоим рангоутом, Мэн,
Что отнял нашу добычу бродяга Рубэн Пэн.
Шхуну разделал он ловко - бревна на борт, и черт ей не брат,
Но рубку "Штральзунда" запомнил я до твоих волнорезов, ад!
Мы с тобой в Балтиморе встречались, нас помнит бостонский мол,
Но худший твой день, Рубэн Пэн, это тот, когда ты сюда пришел.
Тот день, когда ты добычу взять хотел, дружок, задарма,
С трубой из простого брезента, с орудьями из дерьма.
Эй! Мчим скорей, сквозь туман морей, "Балтик" назад зовем,
В бухту вернемся и вступим в игру, на одного вдвоем!"
И вот сиреной, рогом, браконьерским зовом морей
Они "Балтик" открыли в тумане, в оснастке угрюмых рей,
Вслепую по водоворотам, вслепую ползли назад,
Пока услыхали - гик скрипит и цепи "Штральзунда" гремят.
Ничком меж шлюпок они легли, оружье под рукой,
И - "согласен мех делить, Рубэн Пэн, иль принимаешь бой?"
Оскалив зубы, смеялся Пэн, кривой обнажая нож:
"Есть! Шкура за шкуру и все, что есть, за жизнь свою даешь!
Но у меня шесть тысяч шкур, и Иеддо давно меня ждет,
Власть Божья и власть людская - до пятидесятых широт;
Так с миром идите в море, грузите трюмы вдвойне,
К вашим котикам буду добр - убью, сколько нужно мне".
Затворы защелкали в ответ, приклады стукнули враз,
Складка за складкой влажный туман скрывал все от вражьих глаз,
Складка за складкой, слезный туман кутал ярость плащом,
Винтовки у вантов в густой туман хлестали бледным огнем.
Били пули в обшивку и борт, щепки летели на ют
(Не дробью птичьей в морях добычу котиколовы бьют).
Свинцовый дым нависал тяжело, голубел у самых вод,
На "Балтике" три, на "Штральзунде" два списано было в расход.
В тумане таком руки не видать, человек в тумане - тюк,
Но, стон иль крик заслышав, они стреляли на звук.
Один имя Бога призывал, его проклинал другой,
Но ружейный залп и тем и другим вечный дарил покой.
А в перерыве, в тишине скрипел чуть слышно руль,
И каждый старался тише дышать, остерегаясь пуль;
Рука у курка, слух напряжен, злобой глаза налились,
И ноги расставлены широко, чтоб не качал бриз.
И все услыхали сквозь туман хрип у "Штральзунда" рей,
И все услыхали, как Рубэн Пэн плачет над смертью своей:
"Пройдут приливы Фенди Рейс, а я не пройду никогда
И не увижу следов на песке, когда спадет вода,
И тралеров я не увижу, сносимых с отмелей прочь,
Огней судов я не встречу, летящих по зунду в ночь.
О горе мне, горе, в пустынном море, в схватке я смерть нашел,
Но по законам людским и Божьим ты будешь висеть, Том Холл!"
У поручней стоя, Том Холл сказал: "Твое слово вот:
Власть Божья и людская власть - до пятидесятых широт.
Ступай, ступай живее в рай, предстанешь пред Богом гол,
Я буду добр к твоим вдовам, Руб, сколько б их ни нашел".
Вдруг с палубы "Штральзунда" грянул выстрел впотьмах,
И сквозь дым и шум пуля дум-дум ударила Тома в пах.
Хрипя, Том Холл свалился, за шкоты цепляясь, и вот:
"Руб, подожди, - он молвил, - нас дьявол вместе зовет.
Дьявол нас тянет в этот отлив, Поля охоты нас ждут,
И мы предстанем пред яростью Божьей, как голышики предстают.
Ребята, кладите винтовки, пулям довольно петь,
Отвоевали мы наши войны, дайте нам умереть.
Эй там, на корме, отставить! "Балтик", к отбою приказ!
Хоть все вы пойдете в пекло, но раньше пустите нас".
И не было слов, но густо и быстро в мглистый покой
По замасленным декам стучала кровь, мешаясь с росой,
И зыбь бросала шхуны, бортом о борт стуча,
Но в молчании все стояли, чувствуя смерть у плеча.
И Рубэн Пэн прохрипел: "Тлен, душит меня мгла,
Для того ль тридцать лет провел я в морях, чтоб смерть во мраке пришла?
Проклятье моей работе, уловкам, что всем по плечу!
Я смерть получил, где хлеб получал, но смерти слепой не хочу.
Проклятый туман! Ужель все ветра этот забыли путь,
Чтоб сдуть пелену с моей груди и дать мне вдаль взглянуть?"
Как рваный парус, белый туман, разодравшись, взлетел налегке,
И все увидали солнце в воде и котиков на песке.
Над бухтой мгла, и отмель шла навстречу стальным волнам,
И стояли, бледны на взлетах волны, команды по сторонам.
И там и тут лужи текут, радужны и красны,
И вверх и вниз золото гильз бренчит меж брусьев сосны,
И ветер трупы, как бревна, катал, глухой по палубам стук,
И каждый увидел при свете дня дело своих рук.
Легкий бриз над реями пел, полоскала парус вода,
Но у рулей никто не стоял, в дрейфе лежали суда.
И с хрипом Рубэн душу свою отдал соленой волне.
"Уже отошел? - спросил Том Холл. - Пора умирать и мне".
И были полны его глаза сном и предсмертной тоской,
Он бормотал, точно бредил в ночи, рану зажав рукой:
"О, не приносит с собой добра западный ветер морей.
Палубы мыть! Они слишком красны, - и прочь отсюда скорей!
"Балтик", "Штральзунд" и "Норзернлайт", честно делите мех,
Вас встретят флот и Толстый Мыс, но встретят они не всех.
Холл вел себя плохо на суше, морской презирал закон,
Ему надоели вахты, только спать теперь хочет он.
Он не будет ползать по морю, где он знал лишь горький труд,
Он уходит в Поля охоты, куда голыши идут.
На запад вам плыть, на юг вам плыть, за край туманной земли,
Японским девкам скажите, чтоб свечи за Тома жгли.
Но не бросайте его с ядром за борт в холодный вал,
На отмель несите его умирать, как Беринг умирал.
И рядом Рубэна Пэна - по правилам битва шла!
И оставьте нас побеседовать двух, сделавших столько зла..."
Малым вперед, как вел их лот, солнце в тумане все дни, -
Из мрака в мрак, на риск каждый шаг, шли, как Беринг, они.
И вел их свет ночных планет, карта северных звезд,
На норд-норд-вест, Западный Крест, за ним Близнецов мост.
Эти точки достаточно точно определяют путь,
В дни, когда маток на лежбище секачи ведут отдохнуть.
Айсбергов треск и китов плеск чуяли сквозь туман,
И котиков рев от берегов, слышный и в ураган,
И ярость ветров меж островов (ее там зовут "пургой"),
Где на север - остров Георгия, на запад - Павел Святой.
И здесь и там встречным судам привет слал пиратский флот,
Потому что шхуны в этих морях рискуют из года в год.
И в Иокогамском порту повторяют, кружкой гремя,
Про скрытую битву у скрытых скал,
Когда "Балтик" от "Норзернлайт" бежал,
А "Штральзунд" дрался с двумя.
А вообще, надо делать новые переводы. Гаспарян засветил маяк, перетряхнул старье теории стихосложения, давно пора браться за дело переводчикам поэзии. Если, конечно, глобал-крысы не съедят людей.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2022-03-04 11:07 pm (UTC)no subject
Date: 2022-03-04 11:48 pm (UTC)Нужно как-нибудь попробовать самому перевести.
Пробовал другие стихи Киплинга. Если переводил Маршак, на мой взгляд, можно и не стараться лучше.
Со всеми остальными можно пытаться.
Маршак о б л а г о р а ж и в а е т.
Date: 2022-03-05 08:17 am (UTC)Вот как-то так.
RE: Маршак о б л а г о р а ж и в а е т.
Date: 2022-03-05 08:01 pm (UTC)Однако в переводах есть некоторые объективные критерии. Посмотрим.
Все же переводим стихи. В них важен ритм и звучание.
Например, Вами предложенные строки.
Now this is the Law of the Muscovite, that he proves with shot and steel,
When ye come by his isles in the Smoky Sea ye must not take the seal.
Вот он шипящий, волновой, через "с" накат.
Грингольц, согласен с Вами, хорошо перевел Марш хищных птиц, но вот Боги Азбучных истин, на мой взгляд, ему не удались. Все жесткие, брутальные вещи сгладил.
У Маршака мне нравится перевод Заповеди.
В Балладе же обратите внимание, насколько звучней, легче для запоминания, на мой взгляд, предложено у Гаспаровых.
Я нисколько не навязываю свое мнение. Чтобы уверенно спорить нужно знать значительную часть стихов Киплинга на английском. Я, увы, как любитель, знаю лишь несколько любимых, но судить о переводе только по образам, не обрашая внимания на исходное и получившееся в итоге звучание, мне кажется не совсем верным.
Еще одна проблема перевода с английского. В среднем в английском слова короче нежели в русском. Следовательно, очень сложно сохранить размер и не утратить некоторых деталей.
Второе — в словах русского и английского с разной частотой встречаются одинаковые звуки. Как следствие, тяжело сохранииь звучность стихов. Мне кажется, Маршак эти проблемы решал наиболее чисто.
no subject
Date: 2022-03-05 09:01 am (UTC)