![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
posadnikО Боге, королях и капусте.
Если кто не любит рассуждений о высоком, об идеологии и педагогике - вам не сюда. Здесь только об этом.
Пожалуй, все написанное ранее, сводилось к следующей нехитрой мысли: интеллигенция, начиная со своей личинки-студенчества, - это люди желающие странного. Озабоченные странным. Странно реагирующие на привычное. Они заняты своими, не очень понятными остальным делами. Они считают ангелов на конце иглы. Обсуждают Аристотеля в арабском пересказе. Рождают романтизм. Занимаются освобождением крестьян и своих стран. Занимаются богоискательством и богостроительством.
В общем и целом, они озабочены поиском ответа на вопрос «зачем-все-это». Во всех смыслах слова «это». И поиск ответа создает новые смыслы — ведь ищет его сословие-группа-страта, которой раньше в обществе не было, а значит, ищущий не скован традиционными ответами. В результате, именно интеллигенция XIX века – начавшаяся с образовательных реформ Александра I (оттуда, ох оттуда надо было начинать «Войну и мир» Толстому) — создала литературу мирового уровня, от Тургенева до Достоевского. Именно она стала средой, в которой вызревала русская революция начала XX века – ушедшая как вода в песок в своей стране, но ставшая катализатором огромных перемен в других странах. Не зря в двадцатом веке в мировой словарь вошли слова Sputnik и Inteligentsia
Пожалуй, ближе всего по странности интересов и непохожести проблем стоят к интеллигентам XIX-XX века интеллектуалы позднего Средневековья. С одной стороны, это потому, что и тогда, и совсем недавно соблюдалось, пожалуй, главное условие возникновения интеллигенции — резкое увеличение числа школ и высших учебных заведений, которые должны дать своей стране больше образованных людей, но в первую очередь дают ей людей, которые неожиданно стали пассажирами социального лифта, и должны осмыслить свое новое положение, не опираясь на ответы своих отцов, родившихся в незыблемых границах сословий. Как только на давно разгороженном поле становится возможным переносить межи, первым делом надо снова встать и осмотреться. Этим и занимается недосоциализованное сословие интеллигенции — рефлексирующее потому что недосоциализовано и не успело вписаться в общество новыми Ионычами, и недосоциализованное потому, что рефлексирует, пытаясь выбрать нужное из веера новых возможностей. Это закольцованное состояние постоянно норовит закольцеваться всерьез и сползти в воспроизводство социальных аксолотлей, но всерьез такое произошло только в двадцатом веке, после войны, когда в СССР с одной стороны начали восполнять убыль образованных кадров, а с другой – не смогли вовремя подтормозить процесс. В результате появилось огромное сословие, которое лишь в начале, в 50 – начале 60-х было модным и остроактуальным, а затем — привычным и наконец неприятным и даже ненавистным.
Сословие, правда, было довольно зыбким, хотя и легко пополняемым – как дружинничество, куда мог от сохи прибиться любой крепкий боец, как духовенство, куда можно уйти от любой работы. И сословием-то было весьма условным – как условны были, медленно каменеющие, границы между прочими сословиями. Каждый имел шанс, отучившись в школе, стать студентом и получить работу, достойную образования — на производстве, в культуре и т.п., не оглядываясь на путь родителей. Династийность считалась скорее недостатком. Постепенно, еще с 30-х годов, границы каменели, пусть на немного – и элита конца 30-х уже ощущала себя таковой, и интеллигенты-шестидесятники уже достаточно массово были потомками не колхозников и рабочих, а политических деятелей, академиков, как минимум – инженеров. Окуджава не был сыном крестьянина. Юзас Визборас в СССР не был простым рабочим. Дед Стаса Намина был сталинским наркомом. Сейчас границы становятся незыблемы как кирпич и бетон, образование становится не просто платным, а строго регламентированным в зависимости от возможности родителей выложить деньги за образование детей. И уже давно носится тезис «нам нужен профессионализм», как правило означающий запрет любительства – то есть, каждый что-либо делающий должен принадлежать своему цеху, одиночек социум не терпит. И пусть ты хоть семь пядей во лбу – но нам нужен профи, а не гениальный дилетант. Работяги-самоучки получают все меньше простора для маневра, интеллигенция перешла на воспроизводство, и без того очень хилое.
И -!- в идеократическом государстве СССР интеллигенция, до очень и очень большой степени наследуя романовской России, где церковь была государственным департаментом, занимала место ПРЕЖНЕГО духовенства. Пожалуй, здесь стоит развернуть прежнюю картинку истории студенчества на 180 градусов и посмотреть с другой стороны – НЕ ЗРЯ первые интеллектуалы появились именно в богословской среде. Именно там этика неожиданно оказывается неотъемлемой частью науки, а психология слита с иерархией. Студенты и интеллигенты нового времени пытались создать себе протез органа, постепенно, после Реформации и Просвещения, отказавшего и отмершего – органа веры. В человека, в свободу, в черта лысого – но веры. В этом смысле, наверное, нет особой разницы между богоискательством и идеологическими битвами XIX века и, скажем, эпохой истории Китая, давшей миру буддийскую секту Чань. Люди, неспособные жить с тем, что оставили им предки, выдумывают новый порох, и неожиданно он срабатывает.
Кухонные споры интеллигенции, — то, что им до сих пор ставится в вину – как это похоже на вечные споры богословов. И как же богословов поливали помоями молодые, талантливые и наглые критики, от Рабле до Таксиля… Но никто из них так и не научил никого, как жить, не пытаясь решать задачу сначала в общем виде, в горнем, такскыть, плане— а уже потом, сверившись с чем-то более высоким, подставлять реалии и решать здешнее и обыденное. И пусть для одних это горне – личная свобода, для других – счастье для всех, для третьих – коммунизм, для четвертых – уничтожение всего, связанного с недавней историей… Они все горят. Они все в верхнем мире, они творят мир, а не следуют по его колее. То, что Анчаров называл третьей сигнальной системой, а другие – то озарением, то благодатью, то вдохновением. Те, кто там был, те знают. А то, что хватает приземленных ловцов наживы, в том числе и самых прямых собратьев по статусу – так много веков известна истина «клобук не делает монахом». У причалов хватает кораблей, которые так и не смогли отплыть. Это не отменяет главного.
А главное – что только этот ДУХОВНЫЙ труд облагораживает Прорыв в состояние, которое находится над обыденной жизнью – в котором ты пишешь, и твоей рукой водит кто-то другой. В котором ты сворачиваешь горы, и потом не можешь поверить, что этот шаг сделал именно ты. Это состояние доступно даже самым приземленным браткам, самым упертым материалистам. Именно в нем ты становишься братом всем, кто парит в тех же сферах, пусть потом ты обойдешь их десятой дорогой.
Вот на этом поле, завершаю я свои шахерезадьи речи, и выросла самодеятельная песня — попытка заткнуть дыру, которая зияет уже лет триста. В мире, где нет высокого, а все объясняется простыми прагматическими причинами, можно доживать, но жить – никогда. Может быть, поэтому молодежь все чаще взрывает этот мир, от народовольцев до талибов. Мы все сильны не тем, что мы круты как песенники – основатели не скрывали своего уважения к титанам советского времени, писавшим действительно великие песни. Мы появились-то только потому, что титаны ушли, и на их место пришли профессионалы, делавшие свою работу куда хуже аматеров. Состязание с ними мы, в общем, выигрывали… пока не оказалось, что оно все равно ведет в профи. И снова оказалось, что мы не профи, мы любители, и сильны чем-то, чего у профессионалов либо нет, либо утрачено давным-давно. Именно поэтому, наверное, за СП довольно последовательно стоял Союз композиторов – они-то на самом деле это «что-то» иногда проходят в истории музыки, и не видят особой конкуренции в лице мелодекламаторов с интересной интонацией. А вот Союз писателей, в котором всегда было море посредственных поэтов, которых было неинтересно читать — видел в СП конкурента и всегда старался ее топить. Потому что без того, что было утрачено в последние века, без мыслей о высоком, очень трудно нарастить то, что по непуганому любительскому энтузиазму сохранилось у нас – и не выросло у них.
Искренность взлета. Не полета – взлета.
(огромное спасибо человеку, изрядно лет назад в письме натолкнувшему меня на некоторые из этих мыслей - к сожалению, после падения почтового ящика я не могу восстановить точно, кто это был. Фактически, эта самая "радость взлета" и была генератором самых причудливых хобби у интеллигентов - от пролетарского альпинизма и туризма до любительских киноклубов и ролевых игр на местности. Именно поэтому все это цвело пышным цветом внутри движения КСП - самодеятельные театры, самодеятельные писатели и издатели, самодеятельные архивисты и гитарные мастера. Они занимались всем этим демонстративно ради хобби - и большинство из решивших сделать хобби своей работой, стали выцветать на фоне настоящих профи.)
Мы сильны тем, что у нас статусен тот подъем, о котором говорилось в предыдущих абзацах. Нас постоянно отвлекает мара – суетный блик вещного мира. Мы постоянно суетимся, копируем не самые лучшие черты окружающего — но, пока мы совершаем этот взлет, на земле в нас остается воздух неба. Он криво и косо, с разной степенью кривизны, воплощается в песнях, что с нами оттуда спустились. И уже здесь, внизу, воздух высокого живет в песнях, в слиянии с песней и другим поющим. В этой эмпатии есть и то чувство мира, которое было и у святого Франциска, разговаривавшего с «братом волком». Оно же, а не выгода от военной добычи, поднимало в бой первых протестантов, рубившихся с католиками и писавших стихи о небесном граде одной и той же рукой. Оно же возрождало католичество во времена иезуитов, открыто и честно служивших врачами и учителями в глухих углах глобуса. Мы можем быть разными – плохими, хорошими, бездарными и гениальными авторами песен — но нас соединяет та Божья искра, что сидит в каждом. Кому-то нужно помогать ее раздуть, кто-то делает это сам. Кто-то обижается и огрызается на попытки выправить кривизну его гармоний — мудрые понимают, что это не зависть, а поиск резонансной частоты.
Мы часть глобального заклинания связи, одного из тех, на которых держится этот мир. По-моему, это куда более статусно, чем роль менестреля на сдельной оплате труда, члена высокостатусного цеха.
Впрочем, выбирать вам.
Если кто не любит рассуждений о высоком, об идеологии и педагогике - вам не сюда. Здесь только об этом.
Пожалуй, все написанное ранее, сводилось к следующей нехитрой мысли: интеллигенция, начиная со своей личинки-студенчества, - это люди желающие странного. Озабоченные странным. Странно реагирующие на привычное. Они заняты своими, не очень понятными остальным делами. Они считают ангелов на конце иглы. Обсуждают Аристотеля в арабском пересказе. Рождают романтизм. Занимаются освобождением крестьян и своих стран. Занимаются богоискательством и богостроительством.
В общем и целом, они озабочены поиском ответа на вопрос «зачем-все-это». Во всех смыслах слова «это». И поиск ответа создает новые смыслы — ведь ищет его сословие-группа-страта, которой раньше в обществе не было, а значит, ищущий не скован традиционными ответами. В результате, именно интеллигенция XIX века – начавшаяся с образовательных реформ Александра I (оттуда, ох оттуда надо было начинать «Войну и мир» Толстому) — создала литературу мирового уровня, от Тургенева до Достоевского. Именно она стала средой, в которой вызревала русская революция начала XX века – ушедшая как вода в песок в своей стране, но ставшая катализатором огромных перемен в других странах. Не зря в двадцатом веке в мировой словарь вошли слова Sputnik и Inteligentsia
Пожалуй, ближе всего по странности интересов и непохожести проблем стоят к интеллигентам XIX-XX века интеллектуалы позднего Средневековья. С одной стороны, это потому, что и тогда, и совсем недавно соблюдалось, пожалуй, главное условие возникновения интеллигенции — резкое увеличение числа школ и высших учебных заведений, которые должны дать своей стране больше образованных людей, но в первую очередь дают ей людей, которые неожиданно стали пассажирами социального лифта, и должны осмыслить свое новое положение, не опираясь на ответы своих отцов, родившихся в незыблемых границах сословий. Как только на давно разгороженном поле становится возможным переносить межи, первым делом надо снова встать и осмотреться. Этим и занимается недосоциализованное сословие интеллигенции — рефлексирующее потому что недосоциализовано и не успело вписаться в общество новыми Ионычами, и недосоциализованное потому, что рефлексирует, пытаясь выбрать нужное из веера новых возможностей. Это закольцованное состояние постоянно норовит закольцеваться всерьез и сползти в воспроизводство социальных аксолотлей, но всерьез такое произошло только в двадцатом веке, после войны, когда в СССР с одной стороны начали восполнять убыль образованных кадров, а с другой – не смогли вовремя подтормозить процесс. В результате появилось огромное сословие, которое лишь в начале, в 50 – начале 60-х было модным и остроактуальным, а затем — привычным и наконец неприятным и даже ненавистным.
Сословие, правда, было довольно зыбким, хотя и легко пополняемым – как дружинничество, куда мог от сохи прибиться любой крепкий боец, как духовенство, куда можно уйти от любой работы. И сословием-то было весьма условным – как условны были, медленно каменеющие, границы между прочими сословиями. Каждый имел шанс, отучившись в школе, стать студентом и получить работу, достойную образования — на производстве, в культуре и т.п., не оглядываясь на путь родителей. Династийность считалась скорее недостатком. Постепенно, еще с 30-х годов, границы каменели, пусть на немного – и элита конца 30-х уже ощущала себя таковой, и интеллигенты-шестидесятники уже достаточно массово были потомками не колхозников и рабочих, а политических деятелей, академиков, как минимум – инженеров. Окуджава не был сыном крестьянина. Юзас Визборас в СССР не был простым рабочим. Дед Стаса Намина был сталинским наркомом. Сейчас границы становятся незыблемы как кирпич и бетон, образование становится не просто платным, а строго регламентированным в зависимости от возможности родителей выложить деньги за образование детей. И уже давно носится тезис «нам нужен профессионализм», как правило означающий запрет любительства – то есть, каждый что-либо делающий должен принадлежать своему цеху, одиночек социум не терпит. И пусть ты хоть семь пядей во лбу – но нам нужен профи, а не гениальный дилетант. Работяги-самоучки получают все меньше простора для маневра, интеллигенция перешла на воспроизводство, и без того очень хилое.
И -!- в идеократическом государстве СССР интеллигенция, до очень и очень большой степени наследуя романовской России, где церковь была государственным департаментом, занимала место ПРЕЖНЕГО духовенства. Пожалуй, здесь стоит развернуть прежнюю картинку истории студенчества на 180 градусов и посмотреть с другой стороны – НЕ ЗРЯ первые интеллектуалы появились именно в богословской среде. Именно там этика неожиданно оказывается неотъемлемой частью науки, а психология слита с иерархией. Студенты и интеллигенты нового времени пытались создать себе протез органа, постепенно, после Реформации и Просвещения, отказавшего и отмершего – органа веры. В человека, в свободу, в черта лысого – но веры. В этом смысле, наверное, нет особой разницы между богоискательством и идеологическими битвами XIX века и, скажем, эпохой истории Китая, давшей миру буддийскую секту Чань. Люди, неспособные жить с тем, что оставили им предки, выдумывают новый порох, и неожиданно он срабатывает.
Кухонные споры интеллигенции, — то, что им до сих пор ставится в вину – как это похоже на вечные споры богословов. И как же богословов поливали помоями молодые, талантливые и наглые критики, от Рабле до Таксиля… Но никто из них так и не научил никого, как жить, не пытаясь решать задачу сначала в общем виде, в горнем, такскыть, плане— а уже потом, сверившись с чем-то более высоким, подставлять реалии и решать здешнее и обыденное. И пусть для одних это горне – личная свобода, для других – счастье для всех, для третьих – коммунизм, для четвертых – уничтожение всего, связанного с недавней историей… Они все горят. Они все в верхнем мире, они творят мир, а не следуют по его колее. То, что Анчаров называл третьей сигнальной системой, а другие – то озарением, то благодатью, то вдохновением. Те, кто там был, те знают. А то, что хватает приземленных ловцов наживы, в том числе и самых прямых собратьев по статусу – так много веков известна истина «клобук не делает монахом». У причалов хватает кораблей, которые так и не смогли отплыть. Это не отменяет главного.
А главное – что только этот ДУХОВНЫЙ труд облагораживает Прорыв в состояние, которое находится над обыденной жизнью – в котором ты пишешь, и твоей рукой водит кто-то другой. В котором ты сворачиваешь горы, и потом не можешь поверить, что этот шаг сделал именно ты. Это состояние доступно даже самым приземленным браткам, самым упертым материалистам. Именно в нем ты становишься братом всем, кто парит в тех же сферах, пусть потом ты обойдешь их десятой дорогой.
Вот на этом поле, завершаю я свои шахерезадьи речи, и выросла самодеятельная песня — попытка заткнуть дыру, которая зияет уже лет триста. В мире, где нет высокого, а все объясняется простыми прагматическими причинами, можно доживать, но жить – никогда. Может быть, поэтому молодежь все чаще взрывает этот мир, от народовольцев до талибов. Мы все сильны не тем, что мы круты как песенники – основатели не скрывали своего уважения к титанам советского времени, писавшим действительно великие песни. Мы появились-то только потому, что титаны ушли, и на их место пришли профессионалы, делавшие свою работу куда хуже аматеров. Состязание с ними мы, в общем, выигрывали… пока не оказалось, что оно все равно ведет в профи. И снова оказалось, что мы не профи, мы любители, и сильны чем-то, чего у профессионалов либо нет, либо утрачено давным-давно. Именно поэтому, наверное, за СП довольно последовательно стоял Союз композиторов – они-то на самом деле это «что-то» иногда проходят в истории музыки, и не видят особой конкуренции в лице мелодекламаторов с интересной интонацией. А вот Союз писателей, в котором всегда было море посредственных поэтов, которых было неинтересно читать — видел в СП конкурента и всегда старался ее топить. Потому что без того, что было утрачено в последние века, без мыслей о высоком, очень трудно нарастить то, что по непуганому любительскому энтузиазму сохранилось у нас – и не выросло у них.
Искренность взлета. Не полета – взлета.
(огромное спасибо человеку, изрядно лет назад в письме натолкнувшему меня на некоторые из этих мыслей - к сожалению, после падения почтового ящика я не могу восстановить точно, кто это был. Фактически, эта самая "радость взлета" и была генератором самых причудливых хобби у интеллигентов - от пролетарского альпинизма и туризма до любительских киноклубов и ролевых игр на местности. Именно поэтому все это цвело пышным цветом внутри движения КСП - самодеятельные театры, самодеятельные писатели и издатели, самодеятельные архивисты и гитарные мастера. Они занимались всем этим демонстративно ради хобби - и большинство из решивших сделать хобби своей работой, стали выцветать на фоне настоящих профи.)
Мы сильны тем, что у нас статусен тот подъем, о котором говорилось в предыдущих абзацах. Нас постоянно отвлекает мара – суетный блик вещного мира. Мы постоянно суетимся, копируем не самые лучшие черты окружающего — но, пока мы совершаем этот взлет, на земле в нас остается воздух неба. Он криво и косо, с разной степенью кривизны, воплощается в песнях, что с нами оттуда спустились. И уже здесь, внизу, воздух высокого живет в песнях, в слиянии с песней и другим поющим. В этой эмпатии есть и то чувство мира, которое было и у святого Франциска, разговаривавшего с «братом волком». Оно же, а не выгода от военной добычи, поднимало в бой первых протестантов, рубившихся с католиками и писавших стихи о небесном граде одной и той же рукой. Оно же возрождало католичество во времена иезуитов, открыто и честно служивших врачами и учителями в глухих углах глобуса. Мы можем быть разными – плохими, хорошими, бездарными и гениальными авторами песен — но нас соединяет та Божья искра, что сидит в каждом. Кому-то нужно помогать ее раздуть, кто-то делает это сам. Кто-то обижается и огрызается на попытки выправить кривизну его гармоний — мудрые понимают, что это не зависть, а поиск резонансной частоты.
Мы часть глобального заклинания связи, одного из тех, на которых держится этот мир. По-моему, это куда более статусно, чем роль менестреля на сдельной оплате труда, члена высокостатусного цеха.
Впрочем, выбирать вам.
