Руки чешутся по молодости

Билинн... Впервый раз захотелось обратно в молодость - и не столько потому, что сам был такой, а не сякой, а потому, что

 

На вершине Олимпа, где нас больше нет,
Засыпая следы, тихо падает снег,
Заполняя собой опустевшие горние выси.
А в долинах тепло, и похмельный Гомер
Загоняет строку в надлежащий размер,
Разбирая на части ее неподатливый смысл.

    «Осыпается время, шуршит на ветру,
    Скоро кончится год, и тогда я умру,
    И с разбега нырну в сероглазые заводи Леты.
    Но зима не приходит в мои города,
    И все тянется год неизвестно куда,
    Растянув мою старость, как жаркое пыльное лето.»

Опустевшее сердце уже не болит;
Нас не держит земля — мы нисходим в Аид,
Улучшая породу погибших и мирно усопших.
Но не хочет везти нас упрямый Харон,
И живем как попало, и ждем похорон,
И молчим, и послушно считаем года, и не ропщем.

    И подводная лодка ложится на грунт,
    И дубеют ладони на влажном ветру —    
    Колесо ожидания катится криво и трудно.
    А зима заблудилась в осенних лесах;
    Дожидаясь его, престарелый десант
    Обживает причал до сигнала посадки на судно.

Кто разломит со мной мой черствеющий хлеб, —
Что горело, стоит по колено в золе,
Что работало – ныне стоит, поломавшись до срока.
Архимед не покинул своих Сиракуз
И поет на руинах свой старческий блюз,
Тянет медленный блюз без единого слова упрека:

    «— Я хромая собака, я лошадь, я смерть,
    Я четыре снежинки в холодной зиме,
    Все что было, что будет, и то, что не сбудется вовсе.
    Это я, Вседержитель, один как в раю,
    Почему-то я выжил — и вот я пою
    Свой безропотный блюз, и в меня осыпается осень…»

глаза вокруг были не настолько пеплом подернутые. 

Дошить амортизатор, пойти порубиться, и наконец отпустить голову.